О мышлении пути в Великое Неизвестное

Теслинов А.Г. О мышлении пути в великое неизвестное // Вестник Омского университета 2025. № 4 (30). С. 60–72

Те, кто имеет опыт публикации статей в научных журналах, согласится, что это всегда тяжба. Это борьба между авторской свободой творчества и принуждением жанрового формата журнала, помноженного на убеждения редактора. И даже определившись с содержанием статьи (что тоже не простой труд), любой автор почти всегда проигрывает в этих поединках. Ниже я привожу статью, которая опубликована в хорошем журнале, но имеет на себе следы той самой борьбы. Все состоялось, однако душа болит за важные детали. Поэтому я привожу здесь исходную версию статьи. Сравнивать ее с результатом редакторской огранки не стоит. Но те, кому понадобится использовать материал, лучше ссылаться на формальную публикацию.

Теслинов Андрей Георгиевич

Д-р техн. наук, профессор. ORCID: 0000-0001-5235-3324; SPIN-код РИНЦ: 4022–1155

Аннотация

В статье дается обоснование требований к мышлению, способному находить животворные варианты движения общества в будущее, которое творится им, а не «происходит» и потому зависит от его интеллектуальных потенций. Для этого 1) предлагается версия идеального предназначения мышления в контексте его влияния на будущее; 2) исходящие от этого предназначения вызовы и требования к мышлению, предопределяющие направления его развития у людей; 3) выстраивается некая шкала усиления мощности мышления, способного прокладывать путь в неизвестное; 4) формулируется ряд важных правил мышления усложняющейся реальности; 5) выводятся благодатные для надежного будущего последствия подчинения этим правилам; 6) проводится проекция этих правил на требования к образовательным технологиям.

В основания суждений положен анализ методологических достижений в области мышления, философии, технологии мышления в понятиях, рассмотренных с точки зрения их возможностей для работы со сложностью, превосходящей сложность задач удовлетворения актуальных потребностей человечества.

Результатом исследования являются сформулированные правила мышления, в высокой степени гарантирующие принятие разумных решений при движении в Великое Неизвестное.

Культурологическим посылом статьи является призыв к необходимому подъему мышления соотечественников и созданию условий для действительного развития образования в стране.

Ключевые слова: неизвестное, мышление, сила мышления, мощность мышления, целеполагание, субъектность.

Введение

Среди всех вопросов, возникающих у людей, есть те, которые можно было бы отнести к исследовательскому любопытству. Это ежедневные вопросы о неизвестном с малой буквы «н»: какую книгу подарить на Новый год подростку, чтобы оторвать его от гаджетов; как жить и действовать в сложившихся (благодаря кому-то) экономических условиях; как защититься от нарциссов, газлайтеров, психопатов и других манипуляторов, дожидаясь когда мировые элиты преодолеют животные инстинкты и остановят войны; станет ли искусственный интеллект умнее тех программ, которые накачивают его новой информацией и другие. Но есть вопросы, ответы на которые определяют саму возможность существования человечества. Это вопросы из области Великого Неизвестного, которое приближается к нам из бесконечности. И поскольку сам процесс вопрошания имеет, скорее, комбинаторный, непоследовательный характер, а мир с появлением человека движется уже не медленными циклами, а «произведением произведений» (по М. Бахтину^[1]), то «размеры» этого Неизвестного увеличиваются с ускорением. Как необходимо мыслить реальность, чтобы отвечать на вопросы о Нем?

Первые правила продуктивного мышления очерчены Р. Декартом в его «Методе» как правила рационального познания реальности, которые послужили началом эпохи просвещения. С тех пор развитие этих правил и самого мышления непрерывно подталкивается усложнением реальности, с которой имеет дело современный человек. Но не только и не столько им. Развитие мышления следует за увеличением «напряженности» исследовательских намерений (устремлений) человечества. На современном этапе его развития эта напряженность вполне резонно задается необходимостью «надуть» конкурентов и обеспечить превосходство одних групп над другими во благо узкого круга ограниченных людей. Эти и подобные им задачи уже успешно решаются и потому не развивают нас. Но есть надежда, что при взрослении человечества у него возникнут и другие вопросы к реальности. И тогда обострится проблема – как ее объяснять, двигаясь за усложняющимися исследовательскими устремлениями. А за какими? В этом вопросе непременно следует выйти на некие «последние» устремления. Но каковы их основания?

В статье затевается дискуссия относительно правил мышления усложняющейся реальности, которые могли бы помогать нам с надежностью отвечать на вопросы, имеющие значение для долгосрочного целеполагания. Для этого обосновываются основания содержания самих таких вопросов; исходящие от них вызовы мышлению; возможности и ограничения мышления разных уровней и собственно правила, которые следует освоить тем, кто пытается жить в состоянии бодрствующего духа, стремящегося постигнуть замысел Творца.

Об основаниях “последних” исследовательских устремлений

Направление вектора усиления вопрошания реальности не очевидно. В большей степени оно задается закономерным развитием наук и, в первую очередь, прикладных наук. В наши дни оно быстрее всего движется за открытиями, которые сулят близкие выгоды. Например, за цифровизацией, за созданием новых видов оружия, за технологиями поддержки здоровья людей, за домотроникой, обеспечивающей комфорт жизнедеятельности и другими, так называемыми «актуальными потребностями». Но, «кто не ведает далеких дум, тот не избегнет близких огорчений» (Конфуций). И по катастрофичному влиянию на нас очевидных последствий такого движения в будущее уже чувствуется, что пора научиться «спрашивать» реальность как-то по-другому. Хотя бы так, чтобы начать понимать куда все это движется, как во благо обуздать безумие случайного творчества и чем «сердце успокоится». Судя по той скорости, с которой живое истребляет самого себя, Природа торопится к подъему субъектности созданием мыслящего мира, способного найти, понять свое предназначение и двигаться к возможности исполнить его, не исчезнув раньше срока.

Интеллектуальная стратегия этого поиска видится такой.

Отказ искать объяснение пути в откровениях чувств. Все они несут лишь необходимое для существования животного в нас. Речь идет об инстинктах, которые питаются органами чувств и другими телесными функциями. Объяснение живучих версий будущего человечества, основанного на удовлетворении инстинктов, отбрасывает нас к нашему звериному прошлому, к «первой природе» в нас. «Вторая природа» создала новые механизмы нашего существования. Они основаны на мышлении реальности и объяснении себе необходимого поведения, возвышающего животного до человеческого. Это обстоятельство не смог принять даже сам Ч. Дарвин, недоумевая отчего в мире людей, в культуре животные программы срабатывают совсем не так, как требует его знаменитая триада «изменчивость – отбор – наследование». Почему-то во многих культурах сохраняют дряхлых стариков, женщины стремятся рожать от тех, кого любят, а не от тех, кто их мог бы «взять», поддерживают слабых, немощных. И уж если Дарвин ошибался, то это недомыслие можно простить и современному антропологу Ю. Харари, посмеявшемуся в своих трудах над человечеством, применив к нему признаки животного, от которого оно должно с необходимостью и закономерно удаляться.[1]
Принятие того обстоятельства, что для человека любая реальность – это текст, нуждающийся в «прочтении»[2]. Это означает, что результат постижения любого «отрезка» реальности и, тем более, пути в будущее определяется способом его интерпретации.
Признание, что «чтение» реальности происходит в виде порождения и смены схем реальности, где схема (от греч. schema – наружный вид, форма) – это отображение ее существенных для какой-то задачи признаков. В обыденной практике схема, которую использует человек, не сознается. Отсюда возникает иллюзия объективного постижения реальности. На иллюзорность этого способа мышления вполне обоснованно указал К. Поппер[3]. В добротных интеллектуальных практиках любое «прикосновение» к реальности начинается с сознательного порождения ее схемы под исследовательскую задачу.
Согласие с тем, что эта работа приводит к необходимости сопоставления возможных схем исследуемой реальности друг с другом. При этом живое сознание непременно ищет некую первичную, первопричинную схему, которая удовлетворит вопрошание, обещая мышлению «подсветить» существенное в объекте познания.
Испытание своего мышления в том, что эта дорожка сопоставлений с неизбежностью выводит к выбору в качестве «последнего» основания вопросов к реальности лишь обеспечение нашего существования, то есть живучести как главного условия всех других возможностей человечества. Иными словами, первым вопросом к любому сюжету жизни может быть лишь один – позволит ли нам происходящее или готовящееся существовать? При этом непременно обнажится, что это решение ограничено представлением лишь о земном существовании или даже о космическом, инопланетном, которое может стать спасением при истреблении ресурсов Земли, но не дальше. А что же дальше?

Дальше остается лишь обращение к ильенковской идее усложнения человечества до способности овладения неживой материей.

«Попросту говоря, мышление оказывается необходимым опосредующим звеном, благодаря которому только и делается возможным огненное «омоложение» мировой материи, оказывается той непосредственной «действующей причиной», которая приводит в актуальное действие бесконечные запасы связанного движения, на манер того, как ныне оно, разрушая искусственно небольшое количество ядер радиоактивного вещества, кладет начало цепной реакции»[1].

Ну, а это зачем и что дальше?

Отсюда, из XXI века ответ на этот вопрос может состоять только в одном – для создания существ, способных ставить и решать новые, невиданные пока задачи созидания. То есть – для создания нового человечества, которое могло бы дальше надежно двигаться в Великое Неизвестное. Ведь человек – не последний венец эволюции?!

С. П. Никаноров полагал, что продуктивная работа с Великим Неизвестным сможет развернуться лишь тогда, когда человечество обретет способность к исследованию закономерностей и целесообразности создания человека и себя самого как продукта сознательного действия Природы (как субъекта) для достижения ее целей^[1]. Эту способность он называл способностью к объективации истории человечества и в самой этой мысли опирался на озаренческое отчаянье И. Канта:

«Поскольку нельзя предполагать у людей и в совокупности их поступков какую-нибудь разумную собственную цель, нужно попытаться открыть в этом бессмысленном ходе человеческих дел цель природы, на основании которой у существ, действующих без собственного плана, все же была бы возможна история согласно определенному плану природы»^[2].

Пока же история человечества творится как дела людей, не имеющих концепции субъектной Природы. Исходом этого ребячества должна стать реальная возможность создавать обоснованные, имеющие объективный характер направления деятельности, которые могут покончить с растерянностью человечества перед потерей управляемости себя самого.

Но как, при каких условиях возможно наше долгосрочное целеполагание, сопоставимое по амбициозности и возможностям с нею самой? И какие способы овладения реальностью могут выводить нас современных на дорожку к ответам на вызовы такого рода устремлений? Эмпатийные способы слабы – их эффективность ограничена задачами, которую решала «первая природа». Озаренческие – пока неконструктивны. Остается мышление, действующее по особенным правилам и обладающее достаточной силой и мощностью исполнения интеллектуальной работы в постижении последних оснований бытия. Каким требованиям должно соответствовать такое мышление?

Речь дальше идет о мышлении взрослых, то есть, состоявшихся в определенной культуре людей. В отличие от мышления детей, направляемого нами на их очеловечивание, то есть на освоение ими норм культуры, в которой они родились и существуют, задача взрослого мышления – усиливать устойчивость культурного потока, способствуя живучести его носителей при движении в Великое Неизвестное. Каковы в связи со всем этим вызовы к нему?

Вызовы взрослому мышлению

Основной вызов мышлению состоит в том, что оно должно становиться сильным. В контексте поставленной проблемы у сильного мышления должны развиться три основных признака[1]:

Оно должно быть способным работать с новыми, незнакомыми проблемами и преодолевать их;
Оно должно быть способным разрешать сложные проблемы, то есть отличающиеся большим разнообразием компонентов и отношений между ними;
При этом мышление должно быть способным выводить нас к альтернативным решениям проблем для выбора наиболее разумного пути в Великое неизвестное.

Первый признак указывает на то, что мышление должно обрести технологически обеспеченный порождающий характер. Для этого поголовное увлечение анализом должно уступить место увлечению и инструментальному овладению синтезом, который только и выводит к новому, не существовавшему ранее знанию. То есть SWOT, STEEP, GAP и другие многочисленные виды анализа, множество методов выявления различных трендов должны ослабить свое влияние на умы как непродуктивные, а, в лучшем случае, лишь обеспечивающие движение в будущее. Оно творится другой, синтезирующей мыслительной стратегией. И. Кант говорил об этом так:

«У любых суждений есть различие по содержанию, в силу которого они бывают или просто поясняющие и не прибавляют ничего к содержанию познания, или же бывают расширяющие и увеличивают познание. … Первые могут быть названы аналитическими, вторые – синтетическими суждениями»[2].

Любой анализ в любой отрасли знания должен завершаться синтезом.

Второй признак указывает на то, что мышление должно овладеть инструментами покорения энтропии через оперирование множествами. В какой-то мере это достигается системно ориентированным мышлением, поскольку «системы – единственное, что позволяет понять сложное через простое»[3]. Но с тех пор, как это было понято, системология мало продвинулась в своих методах, а, скорее, напротив – упростилась[4].

Третий признак опирается на фундаментальное эволюционное правило – движение в неизвестное происходит путем порождения гипотез о направлениях перемен и их отбора путем беспощадной критики. Это на многочисленных примерах из «первой природы» показал Ч. Дарвин, при объяснении феномена человека продемонстрировал Т. Де Шарден[5] и убедительно доказал К. Поппер на сопоставлении «прожекторного» и «бадейного» способов мышления реальности[6].

Исходя из этих рассуждений, формула силы мышления (P_m) может быть представлена так[7]:

Р_m = f(N_pd; S_pd; A_rp),

где

N_pd – новизна проблем (p), вызванных трудностью (d);
S_pd – сложность проблем (p), вызванных трудностью (d);
A_rp – альтернативность решений (r) проблем (p).

У сильного мышления, соответствующего этой формуле, должны развиться следующие свойства:[8]

Оно должно быть способным работать с неизвестными ранее «отрезками» реальности и порождать новое знание о ней, расширяя его содержание. То есть, оно должно быть способным к сильным обобщениям и к синтезу.
Оно должно быть способным различать существенные детали исследуемой реальности, то есть быть ясным. Здесь «существенные» означает «значимые для заданного вопроса к реальности». В строгом смысле ясность есть дополнение до истинности.
Мышление должно быть способным к сохранению истинности в своих операциях через самоконтроль над ними. Ему должен быть известен и подвластен путь порождения и задействования гипотез и утверждений, ведущий мысль к ответам на свои вопросы. Это позволит пересматривать саму траекторию ее движения при неудовлетворительных результатах поиска.
Мышление должно быть способным оперировать разнообразиями для порождения «тонких» различений реальности и выведения исследователей к альтернативным решениям познавательных проблем.
Мышление должно быть способным порождать объективное знание, пригодное для объяснения пути в направлении Великого Неизвестного. Речь идет о его продуктивности.
Мышление должно быть способным оперировать целостностями, удерживающими существенное для конкретной познавательной ситуации.

Итак, новизна, ясность, конструктивность, разнообразность, продуктивность и целостность есть те основные свойства мышления, при которых оно будет способным совершать работу, необходимую для служения «последним» исследовательским устремлениям.

Каковы основания этих свойств мышления и соответствующих им возможностей?

Наша гипотеза состоит в том, что возможности мышления определяются высотой той «ступени», на которую способен подниматься мыслитель в своем вопрошании реальности и которой соответствует вполне конкретный уровень его интеллектуальной мощности. Здесь вполне уместно техническое определение «мощности мышления» как скалярного произведения вектора его силы на его скорость[9]. Каковы эти ступени?

Ступени мощности мышления

Под мышлением здесь и далее понимается способность сознания управлять динамикой собственных состояний ради повышения живучести его носителей. Такой взгляд выводит к размышлению о категориально разных способах самоуправления сознания, которыми могут быть открыты «двери» в Неизвестное. Далее на основе анализа существующих и возможных интеллектуальных практик эти способы собираются и выстраиваются на шкале увеличения их мощности.

Издревле известно, что в непрерывно бодрствующем сознании мышление оживляется только при встрече с затруднением, ведь начало мышления – удивление. Но, исследуя способы мышления, мы будем иметь в виду последствия удивления не от самого затруднения, а от связанной с ним проблемы, которая всегда имеет лишь знаниевую природу – неопределенность[1].

Первым наиболее простым, но зачастую эффективным способом преодоления проблемы является применение по отношению к ней уже готовых, известных мышлению приемов, которые содержатся в памяти мыслителя как следы его успешного опыта. Этот способ пралогического мышления был доступен еще первобытному сознанию[2], а теперь «работает» как экономный механизм культуры, щадящий наши силы для будущих, возможно, более опасных угроз. Решение проблем при таком способе становится результатом своего рода узнавания проблемной ситуации и «прикладывания» к ней ряда успешных в каких-то других ситуациях рецептов. Как утверждается в герменевтике, по такому принципу действует обыденное сознание – при встрече с новым предметом оно сначала старается «узнать» его среди примеров прежнего опыта, хранящихся и циркулирующих в сознании.[3] Этот способ постижения реальности и связанный с ним уровень мощности следует назвать «домыслительным», поскольку собственно мышления как управления сознанием самим собой здесь еще нет – оно только возможно.

Об удивительном примере подобного способа можно встретиться в исторических летописях Третьего (Трансваальского) южноафриканского пехотного полка заморских экспедиционных сил ЮАР, где еще жива память о чуде по имени «Капрал Джекки». Это обезьяна (медвежий павиан), которая участвовала в войнах 1916-18 годов в общем строю с людьми, выполняя многие виды необходимых для боевых условий деятельностей, которым она научилась в детстве и в ходе своей службы. За свои заслуги она заслужила боевые награды и звание капрала. То есть, домыслительный способ доступен не только людям, но и другим высшим приматам.

В строгом смысле и в соответствии с нашим определением мышления оно начинается с мышления самого себя (Г. Гегель, М. Мамардашвили). Можно сказать, что первым признаком продуктивного мышления, «обещающего» сносно объяснить реальность, является его способность к рефлексии, результатом которой может появиться то самое кантовское «синтетическое суждение». Благодаря усилиям В. Лефевра и ряда других мыслителей показано, что полноценная рефлексия происходит в три этапа. Это 1) анализ как осознанное разложение взволновавшего нас «отрезка» реальности на компоненты, пригодные для его понимания; 2) критика содержания анализа; 3) производство суждения о решении проблемы, которое становится нормой последующей деятельности[4].

Возникающее при этом решение проблем может иметь признак новизны, если 1) само вопрошание проблемного участка реальности проводится в состоянии бодрствующего исследующего мир духа, а не по привычному сценарию; 2) каждый этап рефлексии проводится в напряженном, осмысленном целеполагании; 3) удерживается логика при переходе от одного шага каждого этапа к другому.

Все эти три признака выделяют феномен «мышления самого мышления», которым только и могут открываться двери в неизвестное. Но еще не в Великое Неизвестное, поскольку у так организованной рефлексии есть два существенных недостатка, которые не позволяют ее исполнителям взлетать над обыденным: 1) безынструментальность и 2) привязанность к привычным предметам мышления. Первый из них снимается при переходе на следующую ступень мышления.

Более мощным мышлением, способным совершать более продуктивную, а, главное, более конструктивную интеллектуальную работу, является такое, в котором каждый шаг рефлексии совершается с помощью методов, а не способов. Способ – это совокупность операций, приводящая нас к какому-то результату. По меткому замечанию Д. Пойа, метод – это «способ, повторенный дважды»[5]. Получается, что способ – это не доросший до своей зрелости метод. Надежность результата любой, в том числе и интеллектуальной деятельности, достигается применением методов. Рефлексия, в ходе которой не использовались методы, ненадежна. В крайне слабой форме она подобна детскому оправданию его шалостей (порванных штанишек, потерянной игрушки, невыученного урока…), при которой ребенок пытается приводить свои аргументы как бы анализируя, как бы критикуя и оценивая, как бы выводя решения своей проблемки.

В истории мысли переход на эту ступень мышления состоялся в форме появления науки и ее развития до способа добычи знания о действительности, основанного на измерениях. Ценность измеримого знания закономерно вывела науку к необходимости создания методов как средств надежного доказательства объективности наших суждений о мире. И теперь обеспечение наших интеллектуальных усилий инструментами стало самостоятельной областью деятельности, имя которой методология[6].

Подъем рефлексии на методологический уровень резко повышает продуктивность мыслительных процедур, поскольку усиливает качество всех этапов рефлексии. Высота этого подъема определяет профессионализм деятеля и, разумеется, мыслителя. Профессионал – тот, кто знает с помощью чего он достигает результаты своей деятельности. И, казалось бы, вершина профессионализма теперь видна. Однако, за нею – и новая пропасть. Образно на нее указал Козьма Прутков в своих думах: «Специалист флюсу подобен полнота его одностороняя». Сила методологического уровня мышления обнажает его слабость – чрезмерную привязанность стоящего на этой ступени мыслителя к привычным предметам мышления. Так, например, экономист никогда не посмотрит на проблему с этической или с культурологической точек зрения; технарь – с экономической или с психологической точек зрения; психолог – с технической или с культурологической точек зрения. Каждый из них не увидит в реальности всего того, что может открыться лишь с других позиций. Речь идет об эффекте так называемой «профессиональной деформации» специалистов. Она снимается переходом на следующую ступень мощности мышления.

Ограничения методологического уровня мышления снимаются в философском. Философия как фундаментальное вопрошание свободна от привязанности к каким-либо предметам мышления, но 1) создает их и 2) старается объяснить их доступными ей средствами. Соответствующая этому уровню мышлению работа приводит к появлению так называемых «философский систем», которые являются различными способами исследования одних и тех же проблем человеческой практики. В добротной форме эти системы становятся теориями, в слабой – произвольно выраженными авторскими концепциями. Существенное для понимания возможностей этой ступени мышления является то, что свободно «взятые» и раскрытые предметы реальности, то есть, теории, создаваемые философией, исходя из свободного выбора точек зрения на реальность, открывают классы новых различений и дают колоссальное богатство новых идей, правда, редко сведенных в единое целое.

Наряду и в связи с этими результатами философии она постоянно выясняет свой предмет, рождая новые концепции себя самой и тем самым расширяя область своего интеллектуального властвования. Так сознаются особенные разные роли философского мышления, обнажающие ее возможности: философия как законодательница ума (И. Кант[7]); как прибежище для духа (Г. Гегель[8]); как способ постижения сущности мира (А. Шопенгауэр[9]); как способ обретения духовной цельности (В. Соловьев[10]); как способ освобождения от внешнего насилия природы (Н. Бердяев[11]); как «обретение смысла жизни поверх всех целей в мире» (К. Ясперс[12]); как бессознательное проявление инстинкта самосохранения стремлением объяснить себе смерть и примирить свое сознание с фактом неизбежного прекращения существования (Ф. Ницше[13]); как способ жить (М. Мамардашвили[14], П. Адо[15]) и другие Это разнообразие приводит к еще более разнообразному вопрошанию реальности.

В наиболее развитых версиях философского способа мышления его плоды становятся «реальной философией», то есть некими актами переживаний и действий, соотносимых с жизненным смыслом философских понятий. Особенно значимые результаты такой философии, придающие ей продуктивный характер, возникают при задействовании возможностей предыдущих уровней мышления – рефлексии, усиленной возможностями методологии. И все же основными «единицами» философских систем являются категории, то есть абстракции предельно высокого уровня. Это означает, что предметные области таких систем являются гипертеоретичными, сложными, а, следовательно, остро нуждающимися в эффективных средствах оперирования ими для выполнения главной функции мышления – повышать живучесть его носителей.

Но таких средств у философии нет. Эта проблема в свое время была «поднята» Э. Гуссерлем[16], но основательно не поставлена и тем более – не решена. Сумев открыть новый взгляд на реальность, обосновав особенную, новую, в перспективе необходимо полезную точку зрения на нее, философская мысль останавливается перед прагматичным выведением конкретных и необходимых для решения проблем суждений о по-новому «данной» нам реальности. То есть без особенных аппаратных средств она останавливается перед созданием неких «приводных ремней» (по С. Никанорову[17]) от категорий к конкретным понятиям, хотя и сознает, что предельно абстрактные понятия должны быть следствием постановки конкретных задач и должны обслуживать решение конкретных задач.

Рядом философов эта слабость сознается. Очевидно, на решение этой проблемы философии направлены усилия В. Разумова[18] и других мыслителей, разрабатывающих категориально-системную методологию работы с «единицами» философского мышления. Но это редкий класс подходов к «восхождению от абстрактного к конкретному», в котором нуждается мышление для выполнения своей функции. Для полноценного задействования в практику возможностей философского мышления необходим аппарат, способный устанавливать отношения между разными теориями. Это должен быть аппарат метатеоретического уровня. «Притязанию быть строгой наукой философия не могла удовлетворить ни в одну эпоху своего развития»[19].

Зададимся вопросом – чего не хватает у этих уровней мышления для удовлетворения предъявленным выше требованиям к нему?

Слабость «домыслительного» мышления очевидна. Здесь готовые идеи «бегут» впереди живой мысли; их происхождение не сознается, а навязывается; готовые, сохраненные в памяти схемы прикладываются к проблеме, обеспечивая возможность их разрешения; реальность не конструируется, а узнается, радуя и удивляя мыслителя «новизной». На этой ступени мышления 1) не возникает эффекта порождения нового знания, 2) не возникают альтернативы тем способам, которые закрепились в памяти, 3) никак не покоряется сложность, 4) ни при каких условиях не конструируются теории как исчерпывающие объяснения предметных областей. Последствия такого типа мышления обретают печально долгосрочный характер для его носителей:

У них теряется потенциал иного «прочтения» реальности;
Закрепляется негатив партиципации – природнения к успешным примерам интеллектуального поведения;
Притормаживается развитие мышления… навсегда.

Мышление рефлексивного уровня решительно поднимается над первой ступенью. Но не слишком высоко. Здесь 1) новизна «возникает» случайно, точнее, она не гарантируется; 2) может быть преодолена сложность, но весьма ограниченного порядка; 3) разнообразие некоторых альтернатив появляется, но лишь обусловленное «высотой целеполагания» рефлексии; 4) возникает слабый порождающий эффект; 5) могут создаваться ограниченные или, как говорят, «вырожденные» теории предметных областей, не обладающие сносной логико-лингвистической и модельно-репрезентативными подсистемами, которые могут быть сформированы лишь инструментальными средствами [20]; 6) затрудняется иное «прочтение» реальности. В основном эти ограничения мышления рефлексивного уровня обусловлены теми обстоятельствами, на которые было указано: привязанностью к предметам мышления и безынструментальностью.

Методологическое мышление частично снимает некоторые ограничения безынструментальной рефлексии. Так, при таком способе мышления более вероятен порождающий эффект; возможно покорение более высокой сложности реальности. Но при этом возникают проблемы нового характера: 1) за счет профессиональной деформации еще больше затрудняется иное «прочтение» реальности; 2) привязанность к привычным предметам мышления усиливается; 3) мышление пленится парадигмами – устойчивыми образцами интеллектуальной работы; 3) за границами освоенной методологии развитие мышления происходит медленно.

На философском уровне мышления усиливаются проблемы, связанные с новизной, которая возникает при свободном вопрошании реальности: 1) обнаруживается и не преодолевается сложность нового, более высокого порядка, поскольку мышление встречается с незнакомым содержанием; 2) возникающие новые предметные области не исчерпываются в объяснении, а чаще – лишь обозначаются; 3) возникает сложность, сдерживающая синтез вскрытых разнородных предметов мышления; 4) обнажается проблема создания целостных теорий, поскольку взрыв разнообразия предметных областей резко повышает требования, сначала к их полноте, а затем уже и к полноте интегрированных теорий; 5) как следствие – с большим трудом покоряется разнообразие конкретных умозаключений о реальности, поскольку категориальный уровень философских систем оказывается лишенным конкретности.

Эти проблемы и, в особенности, проблемы мышления высокого уровня разрешительной мощности (философского уровня) снимаются на следующей ступени его развития.

В одной из своих статей Г. Гегель развивает мысль о том, что мыслить реальность необходимо конкретно и что это доступно только тем, «кто мыслит, исходя из определений, удерживает их в их определенности»[21]. Пожалуй, построенная им логическая (диалектическая) система является единственным образцом последовательной теории развития понятий в философии. Инструментальное оперирование понятиями разных уровней их абстракции состоялось уже в XX веке.

Эта возможность придания философии инструментального характера состоялась, благодаря соединению благодатных возможностей, в основном, родоструктурной математики, системологии, семасиологии и логики. Первая отрасль знания, развитая коллективом математиков Н. Бурбаки на основе теории множеств, дала возможность переводить неструктурированные концепции в форму квантовых теорий и оперировать ими математическими средствами. Главными откровениям этой математики стали 1) возможность синтеза теорий по многим основаниям и 2) оперирования системами порождающего типа. Системология, поднявшаяся в 70-х годах до понимания умозрительной природы систем, открыла простор для конструирования высоких абстракций и построения линий сколь угодно подробной конкретизации. Эта возможность послужила созданию тех самых «приводных ремней», которыми абстракции уровня философских категорий теперь могут запускать движки конкретных решений концептуально сложных проблем. Семасиология как наука о смыслах, выражаемых знаками, позволила использовать аналогию между математическим представлением реальности и философским. Это состоялось, благодаря богатейшим возможностям понятий (концептов) нести в себе одновременно и содержание, и объем. Логика, обогащенная математикой (математическая логика), позволила поддерживать непротиворечивые линии выведения следствий из синтезированных теорий, построенных как системы понятий.

Все эти достижения ушедшего века создали аппарат, поднимающий философию на методологически существенно высокий уровень[22]. Теперь создаваемые ею теории могут 1) соотноситься друг с другом, 2) осмысленно синтезироваться и 3) развиваться. Преодолевается, скажем так, «концептуальная толща» этих теорий, поскольку математическими средствами в них может инструментально удерживаться вся совокупность сколь угодно многочисленных понятий вместе с отношениями между ними и контролироваться все возможные линии их конкретизации и абстрагирования. Создается технологическое обеспечение полагания новых теорий, в которых могут быть задействованы разные представления о реальности (разная априористика полагания). Причем, эти теории могут формулироваться не как всеобщие истины вне конкретных задач, а создаваться под сознаваемые задачи овладения реальностью. В конце семидесятых годов этот аппарат начал работать с предметными областями, состоящими из большого количества понятий (концептов), создавая в них смысловые «взрывы»[23]. В 1969 году он приобрел имя – концептуальный анализ и проектирование систем. Мы говорим о концептуальном уровне мышлении, которое можно рассматривать как технологично обеспеченную инструментальную философию.

Таким образом, шкала возрастающих уровней «мощности» мышления может быть представлена так[24] (Рис. 1):

Мышление домыслительного уровня – репродуктивное мышление;
Мышление рефлексивного уровня – мышление мышления;
Мышление методологического уровня – инструментально обеспеченная рефлексия;
Мышление философского уровня – свободное вопрошание;
Мышление концептуального уровня – инструментальная философия.

В соответствии с такой картиной объективного усложнения мышления стоит попытаться понять, каким правилам следует подчинить его, чтобы, во-первых, свободно перемещаться по ступеням его мощности, решая разнородные задачи развивающейся практики (для которых, кстати, не всегда требуются наши «последние» интеллектуальные силы) и, во-вторых, чтобы уже сейчас пытаться осваивать их, разгоняясь в своем усложнении для откровенного и уверенного взглядывания в глаза Великого Неизвестного.

Необходимые правила взрослого мышления реальности

В большей мере эти правила проявлены в системологии. Однако в наиболее развитой форме они выращены и исполняются в технологиях, в которых элементами систем являются понятия – в работах Школы концептуального мышления Спартака Никанорова [1].

Наиболее существенными правилами, которые принципиально выделяют взрослое системно организованное мышление среди всех других, являются следующие три.

1. Свободное порождение точек зрения на реальность. Это правило восходит к признанию того обстоятельства, что для человека любая реальность является текстом, который нуждается в интерпретации, в «прочтении» и от результата которого зависят все формы отношения с нею. В системных практиках это правило определяет тот тип системы, которую исследователь строит для продуктивной редукции разрешаемой проблемной ситуации. Так, например, «взяв» образование как услугу, в системе образования придется выделять платежеспособный спрос, сегменты потенциальных потребителей этой услуги, тип ее самой, потенциальную ценность этой услуги для клиентов, способы ее производства – все остальное избыточно. «Взяв» образование как средство очеловечивания детенышей высших приматов, в систему придется взять нормы культуры, в которую встраиваются эти детеныши, ограничения/запреты, которым следует научить их, средства освоения норм и, пожалуй, механизмы мотивации к их освоению. Очевидно, это будут разные системы и, стало быть, разные теории. Понимание этого обстоятельства резонно ставит вопрос о том, как «взято» образование руководством этой отрасли народного хозяйства в стране? А как надо бы?

Каждая новая точка зрения открывает новую «реальность», создает особенную систему с особенной структурой, особенную функцию этой системы и особенные свойства создаваемой с ее помощью реальности. В этом правиле системное мышление восходит к философскому. Так у мышления возникают порождающий эффект и продуктивность.

2. Тщательное обоснование границ предметов мышления. Они должны определяться 1) взятой точкой зрения и 2) природой создаваемой этим решением предметной области. При соблюдении первого требования здесь с неизбежностью возникает нужда в обоснованном выборе уровня абстракции предмета (высокая – низкая), глубины рассмотрения его деталей (упрощенная – усложненная) и содержания самого взгляда на объект исследования (он – как необходимость, или он – как роскошь, или он – как проблема, или…). В системных практиках соблюдение этого правило приводит к тщательному отбору того, что должно «попасть» в систему, в рамках полного пространства решений (Рис. 2). Второе требование приводит к специфическому содержанию компонентов системы.

Соблюдение этого правила требует высокой степени контроля мышления над самим собой для поддержки соответствия строящейся системы исследовательскому намерению – решаемой с помощью системы задачи. Эта мыслительная работа опирается на принцип «уместной абсолютизации мыслимого»[1]. Согласно ему аналитик самостоятельно, но с сознанием полезности для решаемой задачи устанавливает состав тех факторов, которые необходимо принять во внимание в конкретных границах предмета мышления, то есть, абсолютизирует факторы. Это помогает предельно строго сократить смысловой «объем» суждений о нем, сознательно фиксируя потребную глубину овладения реальностью.

При этом мышлению придаются свойства продуктивности как способности приводить к решениям, обусловленным конкретной задачей; конструктивности, как способности «сознавать» принимаемые ограничения своих решений; целостности создаваемых представлений о реальности. Последнее выводится как особенное правило мышления.

3. Удержание целого в умопостроениях. Понимание целого в интеллектуальных практиках уже представлено в ряде работ.[2] Здесь стоит указать на то, что целое – это идеальная (мыслимая) конструкция, удержание которой в мыслительных процедурах гарантирует достаточность, полноту всех существенных компонентов, используемых мышлением для решения исследовательских задач. Эта конструкция включает в себя триаду: 1) объект исследования – «отрезок» исследуемой реальности; 2) исследовательскую задачу субъекта познания – когнитивную ситуацию; 3) предмет исследования – операционально значимый аспект исследуемой реальности, выделенный с определенной точки зрения.

С этим правилом мышление обретает способность экономить интеллектуальные усилия за счет оперирования неизбыточными целостностями смыслов, избавляясь от несущественного. Но, пожалуй, самое существенное здесь состоит в том, что, беря каждое особенное целое в каждом акте вопрошания реальности, мышление может подниматься к тем самым «последним» вопросам, которые спускаются к нам из будущего. При этом отпадает необходимость держать в уме всю толщу теорий, которую выработало человечество, а только то, что надо для ответов на эти «последние» вопросы.

Эти правила мышления являются необходимыми для продуктивного системотворчества. Без них любые практики построения систем слабы. Но ради овладения Великим Неизвестным к ним необходимо добавить хотя бы следующие три, сформированные в Школе концептуальных технологий.

4. Работа с элементами систем как со множествами. Такую возможность создают свойства понятий а, точнее, закон обратного отношения между содержанием и объемами концептов. Именно он, принуждая к тщательности в оперировании понятиями, создает возможность строить системы из понятий, которыми в мышление сразу же вносятся абстракции, поскольку любое определение понятия есть абстрагирование. В этих абстракциях объемы понятий как множества соединяются в содержательно разнообразные отношения с другими понятиями, создавая взрывы различений конкретных понятийных структур. Так, например, хотя бы одно отношение «подчинения» (некоторые люди подчиняются некоторым другим людям) на множестве элементов понятия «ЛЮДИ» создает гигантское разнообразие конкретных видов структур подчинения. Так, если множество людей состоит из трех человек, то разнообразие структур, которые можно различить как разные, равно 64-м. А если их 5-6-7?

Оперирование понятиями как элементами систем позволяет инструментально исполнять те акты восхождения от абстрактного к конкретному, о которых лишь мечтал Г. Гегель, не имея в руках теоретико-множественного аппарата, который возник полвека спустя после его ухода. При этом обнаруживается, что многие содержательно разные предметные области (например, в медицине, в военном строительстве, в образовании и пр.) оказываются сопоставимыми друг с другом своими формальными структурами. Так возникают возможности 1) понимания одних реальностей чрез другие и 2) синтеза разнородных областей знания, теорий. Здесь обнаруживается, что между экспериментальными явлениями и математическими структурами существует тесная связь. Так философские категории, сформированные как системы понятий, становятся подвластными математически строгой развертке, сохраняющей и эксплицирующей для мыслителей полное богатство созданных ими свернутых в категориях смыслов.

5. Работа с идеальными целостностями. Это правило отталкивается от понимания того, что весь человеческий мир идеален – ничего «материального» в нем не существует.[3] Вещи, которые мы создаем, являются носителями, или выразителями, идей. Они не материальны, поскольку вне человеческого мира они не существуют. Для пояснения этой мысли С.П. Никаноров приводил замечательный образ: «Если мы отправим стул в вулкан, то для вулкана этот стул как стул не существует. Он не является стулом для вулкана. Он просто там сгорит»[4]. Наиболее сильными, то есть продуктивными идеальными целостностями являются конструкты – абстрактные системы понятий, инвариантные по отношению к разным предметным областям. Их независимость от предметных областей позволяет выходить к удивительным обобщениям представлений и теорий. Вместе с ними появляется возможность исследовать генезис одних конструктов от других и тем самым объяснять неизмеримое. Этот прорыв к идеализированным абстрактным (надпредметным) логическим структурам позволил увидеть возможность развития математического аппарата до его способности оперировать предельно абстрактными идеальными конструктами. С. П. Никаноровым был создан такой аппарат на основе ступеней множеств[5]. Теперь это инструмент, способный постигать реальность посредством предельных обобщений, которые могут быть конкретизированы на большом разнообразии реальностей. Это создает эффект владения «полными системами», то есть такими, облик которых полностью обоснован, а не взят из каких бы то ни было шаблонированных системных заготовок, сделанных когда-то под частные задачи без восхождения к их идеальным обликам.

6. Задействование разных выразительных средств для теорий. Это правило принуждает создавать и использовать разные языки для построения теорий. Ряд таких языков образуют лингвистические средства (тексты, выраженные обыденным языком); атрибутивные средства (рисунки, схемы); теоретико-множественные средства; средства родоструктурной математики и более высоких степеней обобщения. Каждый язык отличается своим уровнем 1) выразительности, 2) точности и 3) глубины в репрезентации знаний. Экспериментирование с разными средствами выражения знаний быстро приводит к пониманию того обстоятельства, что в некоторых языках в принципе не могут быть выражены существенно важные различения, необходимые для решения сложных проблем. Поэтому выбор языка для постулирования утверждений наших теорий создает возможность переходить от простых представлений о реальности к сложным и сверхсложным, обеспечивая требуемый уровень ясности создаваемого знания и определяет степень возможностей овладения ею.

Как освоение этих и ряда других важных правил придаст нашему мышлению способность по-взрослому обращаться к Великому Неизвестному?

Заключение

В приведенных тезисах об особенностях ступеней и правил мышления можно заметить, что усиление его возможностей неявно связывается со способностью к дедукции. Причем к дедукции, обеспечиваемой все более мощными инструментами. Не будет ошибкой полагать, что эта линия подъема мышления пронизывает развитие не только философии, но и математики от ее первых, возможно, месопотамских версий до наших дней.

«Традиция единодушно приписывает развитие и выявление сути этого метода пифагорейской школе в период времени приблизительно с конца VI в. и до середины V в.»[1]

В попытках выйти ко все более мощным обобщениям при объяснении реальности можно проследить развитие дедуктивного метода от становления и усложнения логики через развитие количественной математики, через поиск оснований «универсальной математики», через возникновение и развитие теории множеств к созданию метаматематики Н. Бурбаки. Еще великий Лейбниц доказывал, что «универсальная математика является логикой воображения и должна заниматься всем, что в области воображения поддается точным определениям. Он считал главным разделом математики тот, который назван им «комбинаторика», или «искусство формул», и под которым понимал по существу науку об абстрактных отношениях между математическими объектами.»[2]

Чем же может одарить исследователя работа с абстракциями высоких уровней обобщения, усиленная инструментальными средствами и использующая в качестве «единиц» мышления структуры? Прежде всего тем, что Н. Бурбаки называл «значительной экономией мысли», утверждая, что структуры являются могучими орудиями математика.

«Каждый раз, когда он замечает, что между изучаемыми им элементами имеют место отношения, удовлетворяющие аксиомам структуры определенного типа, он сразу может воспользоваться всем арсеналом общих теорем, относящихся к структурам этого типа, тогда как раньше он должен был бы мучительно трудиться, выковывая сам средства, необходимые для того, чтобы штурмовать рассматриваемую проблему»[3].

На простом языке эта сила мышления может быть определена как способность покорять подробное конкретное через его распознавание во всеобщем. Что это даст исследователям, поглядывающим в сторону Великого Неизвестного? Как минимум это позволит состояться следующему.

1. Это снимет проблему стихийного творчества поступи человечества в будущее, которое на каждом шаге рискует своим существованием или оттягивает его на определенный срок. На смену такого рода наивному изобретательству будущего придет обоснованный выбор вариантов существования общества и сообществ через исследование полного разнообразия возможных видов их социально-экономических и других отношений, которые могут быть выведены из предельно абстрактных родовых структур отношений, определяющих живучесть развивающегося общества. Разумеется, для этого должен быть построен ряд полноценных теорий живучести, развития, общества и других как теорий дедуктивного типа. Таких теорий пока не существует, но развитому мышлению это под силу. То есть, будущее будет создаваться, а не «складываться».

2. Мышление, о котором мы говорим, позволит разрешить проблему, перед которой остановился К. Маркс, сумевший обосновать смену эпох, смену типов общественно-экономических форм жизни через развитие систем доминирующих отношений в них, но не сумевший обосновать разнообразие конкретных видов этих форм, поскольку не обладал приемлемым для этой задачи аппаратом. Речь идет об отсутствии до сих пор теоретического разнообразия видов социализма, капитализма, коммунизма и других общественных формаций. Это разнообразие может быть построено лишь на основании предельных обобщений факторов, определяющих существенное в этих формациях, по подобию тех, которые Маркс использовал для своих открытий, но инструментально более мощных. То есть, до сих пор человечество не умеет отвечать на вопросы о том, что можно, что надо и чего нельзя делать с этими «измами» дальше, какие из них окажутся более живучими в будущем и при каких условиях. Это те вопросы, за которыми в период проживания К. Маркса в Лондоне, к нему приходили сторонники социализма и коммунизма, но не получали ответы.

3. Работа мышления, оперирующего дедуктивными схемами, позволит обосновать генезис форм устройства общества и, следовательно, понять объективно-необходимую логику переходов от одних форм общественной жизни – к другим в движении в Великое Неизвестное. Эта логика не может быть выведена из состоявшихся примеров развития, продемонстрированных разными странами в истории человечества, или из утопий, воображаемых, а не построенных как систем понятий. Эти феномены могут быть лишь использованы для синтеза представлений о таких переходах, теория которых еще впереди. Сам синтез поддается лишь целостно организованному мышлению, способному оперировать высокими абстракциями.

Разумеется, полный перечень возможностей такого мышления в рамках статьи невозможен, но проницательными исследователями он чувствуется. И вместе с ними чувствуется и понимается необходимость создания главного условия, при котором все эти возможности могут действительно послужить будущему человечества. Этим условием является подъем его субъектности как способности 1) обосновывать свои долгосрочные цели, 2) мобилизовывать волю на их достижение и 3) отвечать за последствия решений и действий своим благополучием. Однако, о последнем Природа принудительно позаботиться сама.

Как поднимать население к этим возможностям?

Начинать помогать взрослеть нашему естественному интеллекту стоит в детских садах и общеобразовательных школах, защищенных от искусственного. Если этого не делать там, то оно быстро свернется к лайф-хакам, к рецептурщине, а, следовательно, к беспомощности перед будущим.

Продолжать развитие мышления следует в вузах, отворачиваясь от экзаменационных тестов к смысловым интервенциям, которыми должны становиться образовательные мастерские. Условием обращения к искусственному интеллекту здесь следует поставить существенно более высокую сложность естественного интеллекта.

Заканчивать развитие мышления не следует вовсе. Заканчивать можно лишь эксплуатацию отработавших инструментов мышления для перехода к новым, более сильным.

Технологии образования должны быть ориентированы не только и не столько на освоение людьми конкретных видов деятельности, которые меняются с ускорением, а на развитие мышления. При этом все образовательные практики, весь опыт через всю жизнь должна пронизывать стрела подъема субъектности по-взрослому мыслящего человека. Это основной призыв, который уже отчетливо слышится в голосе Великого Неизвестного.

[1] Бурбаки Н. Очерки по истории математики. – М.: Издательство иностранной литературы, 1963. – 292 с.С.10.

[2] Там же. С. 31.

[3] Там же. С. 253

[1] Там же. Стр. 164.

[2] Теслинов А.Г. Обоснование целого в постижении реальности / Омские научные чтения: Материалы VII Всероссийской научной конференции (Омск, 30 января – 28 февраля 2025) : в 2 ч. Часть 2. – Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2025. С. 269–279. (SPIN-код 4022–1155)

[3] В свое время та точка зрения была введена Э. Ильенковым, которого называют «последним диалектиком»

[4] Никаноров С.П. Философия для физтеха. // Экономическая газета. М., 2003.

[5] Никаноров С.П. Введение в аппарат ступеней множеств и его применение. – М.: Концепт, 2010. – 188 с.

[1] Иванов А., Теслинов А. Концептуальные технологии. Школа Спартака Никанорова. – M.: НКГ «ДиБиЭй-Концепт», 2023. – 312 с.

[1] Теслинов А.Г., Теслинова Е.А. Управляй решениями. Как думать, чтобы решать и действовать — М.: ФЛИНТА, 2020. — 240 с. — (Прикладные концептуальные исследования).

[2] Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М. Педагогика-Пресс, 1999. – 608 с.

[3] Гадамер Г.-Г. О круге понимания/ Актуальность прекрасного. – М.: Искусство, 1991. С. 72 – 81.

[4] Лефевр В. Рефлексия. – М.: Когито – Центр, 2003. – 496 с.

[5] Пойа Д. Как решать задачу. – М.: Учпедгиз, 1959. – 208 с.

[6] Новиков, A.M., Новиков, Д.А. Методология. – М.: СИНТЕГ, 2007. – 668 с.

[7] Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н.О. Лосского. — М.: Академический проект, 2020. — 567 с.

[8] Гегель Г. В. Ф. Отношение философии к другим областям. ¾ Соч. Т.IX. Лекции по истории философии. М., 1932

[9] Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. – М.: Эксмо, 2015. – 160 с.

[10] Соловьев В.С. Философские начала цельного знания. ¾ Соч. в 2-х т. Т.2.М., 1988.

[11] Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1990.

[12] Ясперс К. Философская вера // Смысл и назначение истории. – М., 1991.

[13] Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. ¾ Соч. в двух томах. Т. 2. М., 1990.

[14] Мамардашвили М. Как я понимаю философию / Вестник высшей школы. М., 1989, № 2, с. 80-87.

[15] Адо Пьер. Философия как способ жить: Беседы с Жанни Карлие и Арнольдом И. Дэвидсоном /Пер. с франц. В.А. Воробьева. – М.; СПб.: Изд-во «Степной Ветер»; ИД «КОЛО», 2005. – 288 с.

[16] Гуссерль Э. Философия как строгая наука. – Новочеркаск, Агенство «Сагуна», 1994. – 357 с.

[17] Никаноров С.П. Философия для физтеха. Курс лекций // Экономическая газета. М., 2003

[18] Разумов В.И. Категориально-системная методология в подготовке ученых: Учебное пособие / Вст. ст. А.Г. Теслинова. Омск: Омск. гос. ун-т, 2004. 277 с.

[19] Гуссерль Э. Феноменология//Логос, 1991. № 1. С. 12 – 21.

[20] Бургин М.С., Кузнецов В.И. Системный анализ научной теории на основе концепции именованных множеств//Системные исследования. Ежегодник,1985.-М.,1985.

[21] Гегель Г.Ф.В. Кто мыслит абстрактно? // Вопросы философии, 1956. № 6.С. 138- 140.

[22] Иванов А., Теслинов А. Концептуальные технологии. Школа Спартака Никанорова. – M.: НКГ «ДиБиЭй-Концепт», 2023. – 312 с. (Прикладные концептуальные исследования).

[23] Никаноров С.П. Концептуализация предметных областей. – М.: Концепт, 2009. – 268 с.

[24] Теслинов А.Г. Четыре версии «подъема» мышления в научном поиске / Омские научные чтения: Материалы VI Всероссийской научной конференции (Омск, 1-28 февраля 2024 г.): в 2 ч. – Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2024. С. 663–671 (SPIN-код: 4022-1155)

[1]Теслинов А.Г. Четыре версии «подъема» мышления в научном поиске / Омские научные чтения: Материалы VI Всероссийской научной конференции (Омск, 1-28 февраля 2024 г.): в 2 ч. – Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2024. С. 663–671 (SPIN-код: 4022-1155).

[2] Кант И. Пролегомены / Пер. с нем. Вл. Соловьева. – М.: Академический Проект. 2008. – 174 с. С. 40

[3] Тода М., Шуфорд Э.Х. Логика систем: введение в формальную теорию структур// Исследования по общей теории систем.- М.: Прогресс, 1969. С.320 – 383.

[4] Teslinov, A. (2022). Vertical Development of the Systems Approach and Cybernetics: Issues and Opportunities. In: Perko, I., Espejo, R., Lepskiy, V., Novikov, D.A. (eds) World Organization of Systems and Cybernetics 18. Congress-WOSC2021. WOSC 2021. Lecture Notes in Networks and Systems, vol 495. p.63 – 71. Springer, https://doi.org/10.1007/978-3-031-08195-8_6

[5] Тейяр де Шарден П. Феномен человека. – М.: Наука, 1987. – 240с.

[6] Поппер К.Р. Объективное знание. Эволюционный подход Пер. с англ. Д.Г. Лахути. Отв. Ред. В.Н. Садовский. – М.: Эдитория УРСС, 2002. – 384 с.

[7] Теслинов А.Г. Принципы очередного этапа преодоления нарастающей сложности реальности // Вестник Карагандинского университета. История. Философия. – 2024. – 29, 4(116). – С. 282 – 296. https://doi.org/10.31489/2024HPh4/282-298

[8] Теслинов А.Г. Четыре версии «подъема» мышления в научном поиске / Омские научные чтения: Материалы VI Всероссийской научной конференции (Омск, 1-28 февраля 2024 г.): в 2 ч. – Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2024. С. 663–671 (SPIN-код: 4022-1155).

[9] Иванов А., Теслинов А. Концептуальные технологии. Школа Спартака Никанорова. – M.: НКГ «ДиБиЭй-Концепт», 2023. – 312 с. (Прикладные концептуальные исследования).

^[1] Никаноров С. П. Формы интеграции человечества с объективной точки зрения на его историю. — М., 2012.

^[2] Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане (1784) // Сочинения в 6 т. — М.: Мысль, 1966. — Т. 6. — 743 с. — С. 5–23.

[1] Ильенков Э.В. Космология духа / В кн.: Ильенков Э.В. Философия и культура. М., Политиздат. 1991. – 464 с.

[1] Речь идет, например, о его книге: Харари Ю. Sapiens. Краткая история человечества. – М.: Синдбад, 2023. – 512 с.

[2] Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. – М.: «Языки русской культуры», 1996. – 464 с.

[3] Поппер К. Логика и рост научного знания. Избр. работы. Пер. с англ. / К. Поппер; Сост., общ. ред. и вступ. ст. В. Н. Садовского. – М. : Прогресс, 1983. – 605 с.

^[1] Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. — М.: Худ. лит., 1975. — 504 с.